Цензор.НЕТ

12.09.19 09:00

"Главное ощущение было, что это один из тех немногих дней, ради которых стоит жить": Сенцов о заключении, освобождении и планах

Освобожденный узник Кремля Олег Сенцов ответил на вопросы журналистов на пресс-конференции в Киеве.

Главное ощущение было, что это один из тех немногих дней, ради которых стоит жить: Сенцов о заключении, освобождении и планах 01

- Як ви ставитеся до зізнань Геннадія Афанасьєва, які по суті стали основою для вашого затримання? Чи ви з ним спілкуєтесь?

- Коллекционирование обид - это увлечение слабых. Если хочешь быть сильным, нужно уметь прощать. Поэтому у меня нет никаких обид, претензий, тем более - действий против Афанасьева и даже Черния. У каждого своя судьба. Каждый выбирает свое. Гена смог в конце концов в какой-то мере реабилитироваться. Я желаю им, Чернию - свободы, Геннадию Афанасьеву - всего хорошего. И никаких у меня нет претензий. Но это не означает, что я обязан с ним общаться.

- Які найближчі плани? Чи збираєтесь ви повертатись в Крим, поки він анексований? Якщо ні, то чи збираєтесь ви привезти сюди свою маму, яка вас так чекала?

- Я собираюсь заниматься двумя самыми замечательными вещами на этой земле: снимать кино и жить. Касаемо Крыма. Вернуться туда - только на танках. Но пока не можем… Не нужно воспринимать мои слова буквально. Понимаете, да, что я имею в виду?

Касаемо личного. Да, я буду жить в Киеве. Моя дочь уже переехала сюда. Моя мама с моим сыном сейчас приехали нас проведать. Мама пока останется, сын с моей бывшей супругой едет в Крым. В общем, общаемся, решаем семейные дела, все в порядке. Мы все увиделись, спасибо.

Главное ощущение было, что это один из тех немногих дней, ради которых стоит жить: Сенцов о заключении, освобождении и планах 02

- Ми намагалися додзвонитися до вас через тюремний "Скайп". Мені просто цікаво організаційно, чи ви знали про наш запит на такі дзвінки, чи вам повідомляли? Бо постійно приходила нам відповідь, що ви в медсанчастині, вас немає. Чи ви просто не хотіли спілкуватися зі ЗМІ?

- Во-первых, особого желания у меня не было спілкуватись, потому что я что хотел - сказал. С кем мог, я связался. У меня были нужные мне для жизни коммуникации, с нужными мне людьми. Касаемо попытки дозвониться. Я знаю, что администрация всячески - это, понятное дело, что не их каприз, им была команда - пыталась меня информационно изолировать. Поэтому я об этом ничего не знал. Я знал, что всех, кто пытается до меня дотянуться, их пытаются максимально, эти связи, отрубить, а меня - максимально в капсулу такую информационную закатать. Так что вот так было.

- Чи вже хтось з політиків, з політичних сил до вас звертався, пропонував вступити в партію? Чи у вас є якісь плани займатися частково політикою?

- Политики никакие со мной не связывались. Я очень им за это благодарен, что мы с ними политических моментов не обсуждали. Касаемо моей будущей жизни возможной политической - для меня самого этот вопрос пока остается открытым. Я сам для себя не то, чтобы не решил, но вопрос еще открыт. Конечно, так получилось, что я как человек непубличный сам по себе, более закрытый, но так получилось, что жизнь вывела, я чувствую определенную ответственность за это перед своим народом, перед своей страной. Поэтому буду делать все, что в моих силах для своей страны.

- Чи будете ви судитися з Російською Федерацією з приводу вашого викрадення в Криму в 2014 році і подальших тортур, які до вас застосовувались? Прокуратура Автономної республіки Крим оцінює те, що відбулося в 2014-му як ваше викрадення і розслідує справу про це. Вчора ми дізналися, що вони попросять вас дати свідчення у цій справі і нададуть вам статус потерпілих. Чи ви будете продовжувати судові позови до РФ?

- Я считаю, что решение ЕСПЧ более важно. Я даже рад, что наши дела слились с делом Украины. Потому что я считаю, это правильно. Мы должны на своем примере помогать стране с этим вопросом бороться. Касаемо персональных каких-то обвинений, судов - я с ними судиться не собираюсь и себя потерпевшим не считаю.

- З чим ви пов’язуєте такий можливо, даруйте за мою упередженість, раптове зрушення в питанні обміну? Впродовж 5 років цього не вдавалося. І чи є ваш обмін звісткою про мир з Російською Федерацією?

- В любом случае обмен не случайный, не спонтанный. Работа все эти годы велась, буквально чуть ли не с первых дней. Вся предыдущая администрация очень много работала над этим. Потому что не надо рассматривать наш кейс отдельно. Нас много, да. Мы просто чуть больше известны, чем другие. Это не совсем правильно, но так было. Были освобождены другие пленные при прошлой администрации. Но там просто диалог зашел в тупик уже. Это все понимали. Сейчас, с приходом, скажем так, новой власти, у России шанс эти отношения перезагрузить. Президент Зеленский тоже делает шаг навстречу. Я вижу, что он искренне хочет этот конфликт решить во благо этой страны, без потерь ее интересов. И это правильно. Я уже говорил, что сто лет переговоров лучше, чем один день войны.

Касаемо того, что Россия хочет мира. Сколько бы волк не рядился в овечьи шкуры, зубы у него по-прежнему на месте. Не переживайте. Не верьте в это. Я не верю. Я просто все эти годы старался быть в информационной повестке происходящего в мире, в Украине, в России. В России получалось больше. Потому что там приходилось и местные новости смотреть. Кучу навоза отсеиваешь, чтобы найти пару зерен правды. Украинских новостей у меня не было. Я читал "Новую газету", которой отдельная благодарность - все 5 лет благодаря ей я узнавал, что происходит в Украине. И в России, понятно. Но в первую очередь - Украина. И письма тех людей, которые писали, что происходит. Поэтому я смотрел, как эта ситуация касаемо обмена развивается. Были периоды затишья, периоды активизации. А то, что происходит сейчас, началось, как по мне, с конца мая. В июне была точка такая, когда Россия могла выйти из Совета Европы. Они приняли решение оставаться там, вели переговоры и я понял, куда это все… Россия хочет остаться в европейском обществе плюс смена администрации в Украине дает возможность начать новый диалог. Это все совпало, я считаю. И эти два фактора повлияли на то, что мы здесь. И все. Это не значит, что Россия готова отпустить Украину, отдать Крым, отдать Донбасс, сказать: живите, как хотите. Нет. Этого не будет. Не ждите.

- На банері біля Києво-Могилянки не хочете зняти свою фотокартку і розмістити туди кримських політв’язнів, які залишаються там?

- Я сделаю все, что в моих силах для поддержания всех людей, находящихся в плену Российской Федерации. Донбасс ("ЛНР", "ДНР") я считаю тоже сателлитом Российской Федерации. Касаемо конкретных действий - я на свободе 2,5 дня. Я за это время сделал очень много дел. Я не могу сделать все сразу.

Главное ощущение было, что это один из тех немногих дней, ради которых стоит жить: Сенцов о заключении, освобождении и планах 03

- Протягом цих п’яти років ви листувалися з сотнями, з тисячами людей з усього світу. Можливо є якісь слова або лист, який запав вам особливо в душу, і ці слова вас тримали протягом цих п’яти років, підіймали вам силу духу?

- Для любого заключенного - политический, не политический, украинец, казах, кто угодно - в тюрьме письма - это очень важно. Это самое важное. Ты можешь не поесть день. Тебе может не быть передачи. Могут что-то там с тобой делать. Письмо - все ждут писем. Поэтому пишите. О чем угодно. Просто это очень поддерживает.

Мне писали много людей. Я старался всем отвечать. К сожалению, не все доходили до меня. И не все отходили от меня. Некоторые изымала цензура, некоторые просто терялись. Не надо искать в этом какие-то козни. Есть просто бюрократия и российское разгильдяйство. Почта России - это просто организация каменного века.

Касаемо конкретных людей. Я никого не стану выделять. Мне очень много людей писало. И я старался со всеми быть там. Единственное, что я был очень не то, чтобы против, но мне не нравилось, когда личную переписку выкладывают на всеобщее обозрение. Нужно разделять эти вещи. Я знаю тех людей, которые понимали, что можно выложить, что не нужно. Мы там разобрались, все в порядке.

Спасибо за письма, ребята. Всем.

- Чим ви займались більшу частину часу, коли знаходились в ув’язненні і що вас підбадьорювало?

- Я за пять лет проехал разные тюрьмы. Везде по-разному. Разный распорядок, разные возможности. В основном читал. Я прочел очень много книг. Переписывался с людьми. Много работал. Я привез две сумки. В одной - вещи, немножко. Вторая - 22 кг макулатуры. Это письма. Я ни одно письмо не выкинул. Я их не буду перечитывать. Просто они мне дороги. Книги и тетради. Большая пачка, 15 штук. Все они исписаны. Это тоже большая работа. Плюс какие-то вещи я уже в первые годы не выводил наружу, а в последние годы вывел, и сценарий скоро пойдет в работу новый, который я выслал в начале этого года, и две книги. Одна издается. "Маркетер". 22 сентября во Львове будет презентация новой книги, сборника рассказов. Я буду на ней присутствовать. И еще один роман. Переслан на свободу. Он еще не оформлен. Его издание будет в следующем году. А это только то, что сейчас. И еще там 15 тетрадок.

- Як ви сприймаєте те, що відбулось в країні, поки ви були в ув’язненні, я маю на увазі вибори?

- Мне сейчас трудно что-либо комментировать, потому что я не люблю быстрые выводы, громкие слова. Пока трудно понять. Но я понимаю, даже исходя не из своих наблюдений, а из писем людей, которым я доверяю, что трудности есть, не все хорошо, многие вещи не сделаны либо сделаны плохо. Но в целом страна движется и движется в правильном направлении.

- Буквально за день до вашого визволення на Майдані була акція, кілька сотен людей виступали проти звільнення Володимира Цемаха. Голландська прокуратура називає його підозрюваним у трагедії МН17. Люди скандували: чи потрібна воля нашим бранцям такою ціною? Відповідь проста, я думаю, потрібна чи не потрібна. І взагалі, ваше ставлення до цієї акції?

- Я первый раз слышу сейчас от вас, что эта акция была. Мне эта фамилия стала известна в самолете. Потом я почитал новости по этому поводу. Мне трудно в этой ситуации комментировать. Я вообще не любитель комментировать чужие действия. Если президент, человек, которого Украина наделила полномочиями, выразила доверие, сами знаете, процент был высокий, это означает, что люди доверяют этому человеку, у него есть больше информации, чем у нас с вами, он принял такое решение, значит, в этом была необходимость. Можем с вами спорить, правильно, неправильно. Поэтому это и нормально. Потому что это открытое свободное общество, мы можем высказывать свои мнения.

Действия власти должны быть прозрачные, четкие, адекватные. Если будут неадекватные, общество будет против, это происходить будет быстро, без каких-либо "майданов".

То есть правильно, что есть люди, принимающие решения. Они не всегда бывают 100%-но не то, что правильные, а способные учесть все и быть идеальными. Насколько я понимаю - я не занимался руководством такого уровня, занимался руководством меньших уровней, но принцип один и тот же - редко бывают на 100% универсальные решения. Они бывают иногда трудные. Какие-то вещи неприятные происходят при этом. Но эти решения нужны. Без них работа невозможна.

- Надія Савченко через якийсь час після того, як її визволили, їздила на окуповану частину Донбасу, нібито допомагала звільняти наших бранців, які там. Ви за яких умов готові в подібній операції взяти участь і чи готові?

- Как и в Крым – только на танках.

- Вы несколько раз сказали о том, что ситуация с безопасностью Украины и безопасностью украинских граждан изменится только тогда, когда изменится власть в России. Я предполагаю, что в 2014 году у вас были какие-то надежды на то, что власть в России изменится и это, в том числе, повлияет на ваше освобождение, на прекращение войны. Изменились ли ваши надежды?

- Да, совершенно верно. В 2014 году, после Майдана, у меня были ощущения, просто я видел, как народ может изменить свою страну, как народ может свалить эту власть, какой бы сильной и железобетонной она ни казалась. Поэтому, когда я попал в российскую тюрьму, понимая и зная, что происходит в этой стране, мне казалось, что люди не могут так жить, не захотят так жить. Это невозможно. Я видел, что возможно это изменение. Я в это действительно верил.

Но мне люди, которые живут в России давно, говорили: нет, здесь ничего не происходит, это болото. Я пробыл там пять лет. Да, к сожалению, это болото.

Понятно, что у меня было общение только с определенным контингентом. Но там такие же люди сидят, как мы с вами. Просто ему не повезло, он оказался в тюрьме. Большинству все равно. Вообще. Кто-то за Путина ярко. Но таких людей немного. Кто-то - против, тоже сильно. Тоже их немного. Большинству просто все равно.

Я не знаю, возможны ли какие-то изменения. Но я знаю, что протесты были. И до этого, до 2014 года, и после. И недавно волна протестов…

Я не социолог, мне трудно судить, насколько эти изменения происходят. Все это можно - потом объяснять по факту. Прогнозировать революцию невозможно.

Никто не прогнозировал переворот 1917 года в Российской империи. Никто не прогнозировал Майдан, первый и второй. Никто не сможет спрогнозировать революцию, с помощью которой Владимир Путин уйдет на пенсию, скажем так.

Конечно, я лучше бы в Гааге его видел. Но, возможно, не получится.

Я очень надеюсь, что у них что-то произойдет, и эта страна станет более цивилизованной, потому что люди, которые хотят жить нормально, в России тоже есть. Просто их мало.

Главное ощущение было, что это один из тех немногих дней, ради которых стоит жить: Сенцов о заключении, освобождении и планах 04

- Вы сказали на днях, что борьба будет продолжена. Если она будет продолжена, расскажите, каким образом вы осуществляли борьбу за Крым до того, как вас арестовали.

- Борьба - слово достаточно широкое. Когда я говорю про танки, не надо понимать это буквально. То же со словом "борьба". Борьба может быть разная. Разное сопротивление против того, что вас заставляют делать. Я занимался достаточно широким спектром вопросов в Крыму, коммуницировал с очень большим количеством людей. Я занимался и поддержкой военных частей, и дальнейшей эвакуацией. Когда мне сказали, сколько вывезено, я понял, что я вывез половину. Я занимался акциями протеста. Вы себе представляете акции протеста в Крыму, в котором стоят российские войска, все силовые структуры за них? Накануне референдума проводим автопробег с украинскими флагами. Мы доехали до центра, где нас блокировали. Плюс какие-то еще выступления. Митинги мы проводили возле памятника Шевченко. Мы это делали, что показать - есть люди, которые против.

Большая помощь оказывалась журналистам, которые приезжали. Они, может, даже не знали. Но им кто-то дает машину, кто-то дает людей. Я был не один. Это был короткий период между захватом спецназом правительственных зданий и до референдума - буквально 2,5 недели и месяц-полтора после. Много было событий. Была такая каша. Каждый делал, что мог.

И другие вещи были, которые я не хотел бы сейчас озвучивать, потому что это может повлиять на людей, которые остались там. Я не знаю, кто выехал, кто остался… Ничего там такого не было. Я не являюсь представителем силовых структур, разведки или спецслужб. Но любое неаккуратное слово может повлиять на судьбу людей, которые там еще остались.

Я связывался с кем мог в Крыму, у меня были связи после Майдана. И доходило до того, что когда началась уже эвакуация военных, там уже все настроено. Я не инициировал эту акцию. Просто мне позвонила однажды, в шесть часов вечера, какая-то девочка (ни имени ее уже не помню, ни фамилии) и сказала, что там военная часть Мамчура в Бельбеке, их всех выселили с семьями из общежития, они стоят на улице с 9 утра. Их 150 человек и их некому вывозить. Мы в Киеве, ничем не можем помочь. Что вы можете сделать? Через три часа я с пятью автобусами был там, и их вывезли.

И потом как-то в эту историю вник. И закончилось тем, что через месяц, ближе к концу эвакуации, мне звонили из Министерства обороны: кто у нас остался? Я говорю: Вы что, не знаете? – Нет, у вас информация, вы знаете больше. Так это происходило.

- Как вы считаете, почему именно вы оказались за решеткой из всех крымских людей, которые занимались, помогали вам? И как вы относитесь к тем премиям, которые вы получили за последние пять лет?

- Люди там совершенно случайно друг с другом как-то соединялись, все происходило с колес, быстро… Почему я? Я этот вопрос часто слышал и до этого. И пытаюсь объяснить, что просто так совпало.

Они вычислили Черния. Даже не вычислили - он сам бегал, искал, с кем сделать эту бомбу, нашел ФСБ. Они месяц за ним следили, пытаясь найти, с кем он работает, кто заказчик. Они подложили муляж, взяли Черния, попытали его. Он сдал, соответственно, Гену и всех, кто был на поджоге. Сашу. Он знал, что все арестовываются, но он не поехал в эвакуацию. Он скрылся на несколько дней. А потом думал, что все это закончилось, пошел и его арестовали.

Когда нас всех арестовали, я знал, что Сашу не арестовали, хотя его искали тоже. И я был спокоен: хоть Тундра избежит. Потом пошел, чуть ли не сдался. Я знал об аресте Афанасьева. Мне сообщили через три часа об этом. Но была суббота и мне нужно было выяснить, за что его арестовали. Потому что до этого тоже арестовывали парней и мы одного смогли с Женей Закревской прямо из зала суда вытащить. Стас его зовут.

Уже к тому времени два друга у меня, даже не друга, товарища по этой борьбе - они просто пропали. Один - Вася Черныш из "Автомайдана" и еще один человек…

Я знал об аресте Афанасьева, но понимал, что надо ему помочь. Поэтому я не уехал. Я сообщил знакомой журналистке и своим друзьям, что начали аресты, что происходит - непонятно и я хочу разобраться. Но опять же были выходные. Нужно было дождаться понедельника, чтобы узнать, что происходит.

А потом мне пошел звонок от Афанасьева, где он предлагал встречу. Я понял, что это он под давлением пытается меня тупо заманить. Я сказал, что приду, но не пришел. Это была засада. Но через сутки все равно я не уехал. Я понимал, что даже если меня арестуют - что они мне предъявят? То, что я делал? Ну да, России это не понравилось. Я с ней боролся, как мог. Но ничего криминального предъявить они не могли. Но они выдумщики большие. И потом, когда меня задержали, получилось так, что… когда Гену запытали, тоже он не выдержал, потому что могу сказать сразу, как человек, прошедший через всю эту историю, выдержать пытки на длительном протяжении времени не может никто. Это невозможно. На коротком - можно, на длинном - нет.

Если бы так получилось, что я бы был менее медийный человек, грубо говоря, и меня бы арестовали и где-то вывезли на подвал… Вопрос только времени, когда ты сознаешься во всем. Это история НКВД, 1937 год и прочие моменты - ничего не исчезло. Люди сознаются со временем во всем.

Показательная история Карпюка и Клыха в этом деле. Их держали во Владикавказе, в пыточном ИВСе. И там пришлось во всем сознаться, потому что выхода не было.

Все, что происходило со мной, даже не хочу это озвучивать. Просто это настолько мелко и такой небольшой эпизод, по сравнению с тем, что делали с ними, что даже не хочу упоминать. Там ребята прошли действительно через ад. Потому что я когда летел, пообщался с Колей Карпюком. Очень хороший человек. Я и до этого знал, что там происходит, потому что так получилось, что я много путешествовал по тюрьмам. Соответственно, пересекался в одной камере с человеком, который тоже был в это время в пыточном ИВСе во Владикавказе. Он в свое время, находясь там в одно время с тем досудебщиком, который дал показания на наших ребят. Он с ним был в одной камере и он ему честно признался: ну, что, я наркоман, у меня гепатит, у меня СПИД, у меня вариантов не было, мне сказали, что будешь делать это, иначе тебе все. И он согласился за дозы, за прочие моменты дать показания на ребят, чтобы как-то свою жизнь облегчить, потому что он знал, что иначе он с его диагнозами из тюрьмы не выйдет.

Главное ощущение было, что это один из тех немногих дней, ради которых стоит жить: Сенцов о заключении, освобождении и планах 05

- Российские власти говорили, что у вас был российский паспорт, вы отрицали. Что произошло на самом деле?

- У меня не было российского паспорта никогда. Если вы знаете, что когда у нас забрали Крым, российская власть объявила, что в течение двух месяцев можно написать заявление об отказе от российского гражданства, иначе оно получается автоматически. Я не собирался ничего писать, потому что эта вся акция присоединения и захвата была незаконна, соответственно документы, которые там выдаются, незаконны. Соответственно, когда я оказался в плену, в тюрьме, этим пытались воспользоваться, доказать, что я россиянин на этом основании, что я не подлежу к обмену, не пускать ко мне консула и прочие моменты. Мне пытались несколько раз вручить, но я это все отсекал. Поэтому у меня нет российского паспорта и не было.

- Расскажите об условиях своего содержания. Были ли к вам какое-то особое отношение, обращение, учитывая, что вы были политическим заключенным, которого возможно в будущем можно было обменять?

- Отношение было немножко особенное в том плане, что все по правилам, ни влево, ни вправо - за тобой смотрят, чтобы ты ничего не сделал, соответственно, они себе лишнего не позволяют. Я проехал много разных мест, там все очень различается. Официально - одинаковые, а неофициально - отличаются. В основном это были печальные места. Были неплохие.

Ко мне не применялось никакого физического воздействия. Но психологического давления попытки были. Но опять же это было в каких-то рамках, понимали, что этого лучше не трогать, пусть он здесь сидит спокойно. Это не было какое-то прямо особое отношение в конкретном лагере. То есть это где-то наверху, когда говорят… А там – я такой же заключенный, как все остальные были. Там, внизу, этого не чувствовалось.

- В украинском и международном экспертном сообществе есть опасения, что нынешний обмен является частью масштабного соглашения между Киевом и Москвой. На ваш взгляд, на какие уступки Киев не может идти ни в каком случае, даже в знак благодарности Москве за освобождение политзаключенных?

- Я не могу этот вопрос комментировать широко, потому что у меня мало информации. Люди компетентные больше знают, чем знаю я. Говорить о том, в чем не очень разбираешься, - глупо.

Когда мы сели в самолет, я увидел первое официальное лицо, помощника президента, я спросил: ну, что остальные? Потому что я знал, что больше сотни здесь, и на Донбассе обмена тоже не было. Что с Донбассом? Он говорит: "Разговариваем, все тяжело, но там хотя бы есть, кого на кого менять, там уже подробности, кого отдавать, не отдавать". А тех, кто остался в России, потому что они отдали моряков, отдали всех медийных личностей, осталось больше сотни парней, которые практически неизвестны, меньше намного известны. А у нас обменного фонда (извините за такое выражение, оно не совсем корректное, но говорю, как есть), а у нас отдавать некого взамен. - "У нас есть план, мы работаем над этим".

Я надеюсь, что это не пустые слова, что план действительно есть. Президент озвучивал, что есть второй этап. Скорее всего, есть договоренности. Я надеюсь. По этому этапу раз не надо отдавать людей, значит, где-то нужно будет отступить. Опять же я не хочу комментировать действия властей в том плане, что им виднее. Я пока не могу разобраться до конца. Я имею общее представление, а конкретно - нет. Поэтому делать какие-то заявления более громкие, я не люблю так. Надеюсь, что Зеленский знает, что он делает, и он сделает для страны так, как нужно.

- Чи були якісь роздуми, чому вас раніше не могли звільнити? Чи не було якогось остраху все-таки піддатись пропаганді?

- Я по выходным смотрел Киселева. Я вам сразу говорю, я старался смотреть Киселева, не пропуская. Потому что там развлечений в тюрьме мало - цирка нет, театра нет. Тут все показывают. Все это очень весело. Понятно, что верить ему, хоть одному слову - невозможно. А так смотреть на него, конечно, весело, просто удовольствие. Извращенное немножко удовольствие. У них там еще актер был более высоко уровня, такой, больше драматический, то слезу пустит, то про бабушку расскажет, то в грязь падает. Там - драматургия. А здесь - такое, для людей…

- Чому все-таки раніше не обміняли вас, на вашу думку?

- Если вы внимательно следили за этим процессом, а я следил внимательно, потому что это касалось меня, все эти годы работа была постоянная на всех уровнях, и давление очень большое. Просто это система, которая не может сдать назад. Если они сказали: "Они - террористы", они не могут сказать: "Мы случайно их задержали, так получилось, мы вообще так не хотели". Нет. Эта система заднюю не сдает. Она держится за свое. Это раз. Второе. Путин хотел что-то за это получить. Не людей. Свои люди ему не нужны. Вообще. Гори они в аду - для него они вообще неинтересны. Никто. Ему интересны свои амбиции. А для этого нужно было что-то за это получить. Скажем так, другие уступки. Украина-то не шла. Я очень рад, что предыдущая администрация, руководство не отдали чего-то. Да, нам пришлось сидеть в тюрьме, какие-то еще вещи происходили, но мы им не уступили, это хорошо. Обмены были. Разговоры были постоянно, работа была постоянно. Просто тяжело с Путиным торговаться, тяжело с ним работать. Я сам понимаю, что это трудно. Поэтому я очень рад, что обмен состоялся. Все в свое время происходит.

- Ви доволі непогано виглядаєте. Скажіть, чи була у вас можливість займатись спортом в тюрмі?

- Всю жизнь занимаюсь спортом. Если вы читали мои рассказы, в 11 лет у меня ноги отнимались, потом я потихоньку-потихоньку спортом начал заниматься и с тех пор занимаюсь. И на воле занимался, и в тюрьме, начиная буквально с первых дней при любой возможности - в камере, не в камере, на прогулке, что-то получается - я занимался. Я не курю. Не чифирю, если вам это слово о чем-то говорит. Алкоголя там нет, наркотиков там нет. Я на воле не употреблял наркотики. С алкоголем у меня хорошие отношения, без каких-то безумств. Плюс я - опять же слово такое, извините, из меня еще тюремный сленг выскакивает - не загонялся, не думал о плохом. Я думал о хорошем. Это очень сильно влияет.

Все говорят: ты восстановился. Я понимаю, что все ждали, что я выйду как скелет, которым я был в прошлом году. Но прошел год, я чем-то занимался же это время, правильно? Кушал, занимался спортом. И все. Моя задача была восстановиться и восстановился.

Открою вам… Это не секрет. Просто никто не знал, кроме моего адвоката, что я уже в мае планировал начать вторую голодовку. Я к ней готовился. Если к той я готовился, минимизируя свою форму, зашел с самого меньшего веса, чтобы было легче ее переносить. А эту я хотел наоборот - набрать максимальный вес, чтобы зайти с большого веса. Попробовать такой вариант, такой вариант. Чем еще заниматься?

Там нет интернета. Там только Киселев и то раз в неделю. А все остальные дни - просто День сурка. Каждый день одно и то же. Ничем не отличаются. Поэтому я готовился к голодовке. И если бы ничего не происходило…

После выборов началось движение и я понял, что я это все, попридержу до того случая, если вдруг начнутся опять обострения в отношениях и сожгутся мосты. Поэтому ни в коем случае не хотел мешать переговорам, которые потихоньку начинались. Вот они завершились, мы здесь.

- Можете озвучить собственное мнение об обвинениях, которые вам вменяли в России после ареста? Что было правдой из этого, а что нет – все эти поджоги, подрывы.

- Про подрывы я сказал, что это были просто разговоры какие-то, которые потом они вычленили и заставили Черния и Афанасьева на этом сосредоточиться. Исходя из материалов следствия, у Черния действительно была такая идея. Они собрались группой, что-то сделали. Потом Черний сказал, что вы занимаетесь ерундой, а я займусь делом, я сейчас соберу свою группу, найду что-то еще будем здесь делать, нас заметит "Правый сектор", и мы тут будем молодцы. Я просто читал показания внимательно. Он начал эту группу искать. И первые, к кому он обратился, его сразу сдали в ФСБ. Месяц за ним следили, разрабатывали.

По-моему, потом он говорил, когда признавался, что вообще даже, его дома задержали. Потом привезли под этот мост и под камеры, он их поднял. То есть это даже был не оперативный эксперимент. Просто его заставили это сделать.

Касаемо поджога, опять же по материалам следствия я могу сказать, что поджог, по-моему был 18-го, и вот адвокат говорит на следствие: "Смотрите, что получается, поджог был 18-го, вы стали "Единой Россией" 28-го, через 10 дней, как вы можете обвинять наших ребят в том, что они подожгли офис "Единой России", когда вы были тогда еще партией Януковича?" На что они ответили, что Россия у нас всегда в сердце, поэтому все сработало у них.

Касаемо моего отношения ко всем этим делам. Конечно, я знал Гену Афанасьева. Знал, чем они занимаются. Но это настолько мелочь была, по сравнению с тем, что происходило. Это было сопротивление комара против слона. Не нам эти вещи сравнивать.

Остальное касаемо этих взрывов - это абсолютно фантазия ФСБ, взявшей за основу показания Черния и слепившей эту всю историю. Может, если вы внимательно следили за этим делом и читали показания. Я их читал. С ними дают ознакамливаться в конце. Они каждый месяц менялись, даже две недели. Сначала было: "Мы задержали Сенцова, он там что-то делал, был в курсе". А потом с каждой неделей новые показания, новые показания, глубже, глубже, глубже и через два или три месяца я стал организатором, уже появилось какое-то оружие. Подводилось задним числом, чтобы как-то утяжелить.

По факту, они меня когда задержали, перевезли ко мне домой, открывают. Они же думаю, там лагерь террористов - оружие, литература. Они открывают, а там - дочка моя в пижаме стоит. Ладно, они зашли, посмотрели. Там трехкомнатная квартира. Я сижу в наручниках, они ходят, ходят, обыск два часа, три часа. Следователь заполняет протокол.

Подходит главный, говорит: "Ну что?" - "Ничего". Так, голову опустили. Говорю: "Ну что, пацаны, все, разбег?" - "Нет, говорит. Ты с нами, сейчас все будет". Потом был второй обыск, там уже какие-то пошли диски, ерунда.

То есть схватили и уже не отпустили. И все. Остальное уже все подводилось.

То же самое, касаемо поджога. Там уже начались какие-то квартиры, какие-то дети… Если вы хотите вникнуть, вы почитайте внимательно либо само дело, либо людей, которые это дело описывали, потому что было очень много информации про это. Я не думал, что это надо еще раз обсуждать…

- Які були ваші відчуття відразу після звільнення? Чи ви бодай хоч трохи адаптувалися до свободи, до того, що ви можете робити все, що хочете робити? Можливо, що вас найбільше здивувало після звільнення?

- Конечно, все пять лет не думать об этом было невозможно. Ты, конечно, думал, что когда-то будет, может, поближе, может, подальше. Удобно жить в горизонте полтора-два месяца. Я так жил: сейчас ничего не происходит, но вот если что-то будет, то месяц-полтора - что-то произойдет. И ты живешь, постоянно эту планку перед собой передвигаешь. И так пять лет можно проехать очень спокойно. Сам для себя, так, психологически. Так легче.

Да, конечно, были мысли о свободе, что ты будешь делать, потому что времени в тюрьме хватает. Поэтому представляешь, как, что. А когда уже дело подошло к обмену. Когда мне уже сказали, что ребята там, в "Лефортово", я еще неделю был в Лабытнаге. 28 августа меня перевезли.

Когда я уже понял, что сейчас, может быть, парней поменяют, меня, может быть, попозже, там уже варианты какие-то - что-то уже вот-вот близко. Когда меня заказали с вещами на этап, я понял, что это будет обмен точно и я попадаю. Было до обмена еще девять дней. Я сам себе удивлялся. Я был совершенно спокоен. Спал вообще спокойно. До выхода с трапа я вообще не нервничал и пока не обнялся с дочкой, в принципе, был очень спокоен.

- А після звільнення відразу? Які ваші відчуття були?

- Главное ощущение было, что это один из тех немногих дней, ради которых стоит жить.

- Раньше вы упоминали, что привезли с собой килограммы макулатуры, исписанные тетради. А свободно ли вы могли писать, не изымались ли ваши рукописи и можно ли рассчитывать, что в будущем они возможно станут основой книги или фильма?

- 15 тетрадок. Это не мысли. Это конкретные вещи, написанные уже. Законченные сценарии, законченные книги, законченные сборники рассказов. Это все уже рукописи, с которыми надо работать дальше.

Нет, препятствий не чинили. Они знали, что я пишу. Просто вопрос найти время. Раньше, например, когда я занимался, назовем это творчеством, писал в свои тетрадки, я лучше по ночам, чтоб никто не мешал, чтобы тихо и спокойно, потому что лишние шумы будут отвлекать. Сейчас я могу писать в любое время суток, в любых аудио-, видеопомехах. Я сажусь, я погрузился. И все. Меня не трогайте. И делайте, что угодно рядышком со мной - хоть на головах ходите. Мне не помешает. Вырос профессионально, скажем так.

Я писал постоянно, и когда началась голодовка, на третий день я понял, что есть, о чем написать. Мысли приходят, о чем написать. Я стал вести дневник. Начиная с третьего дня. Я описал первые дни, сразу за третий, и потом каждый день писал. Я же не знал, что будет дальше. Сколько она продлится - 10 дней, 15, 20. Насколько меня хватит, как оно будет. И писал все, что происходило и какие-то воспоминания, мысли - поток. Просто я не знал, заберут у меня это, не заберут. Я очень рисковал. Могли забрать в любой момент. Могли увидеть. Увидят, что я что-то пишу. А у меня очень плохой почерк. А я стал писать еще хуже, еще мельче. Прочесть невозможно, что написано.

Меня обыскивали каждый день - все смотрели, что там написано. А там я писал - все один текст сплошной. Так я прокатился, в 145 дней написал этот дневник. Я надеялся, что когда-нибудь он дойдет. Я его вывез. Это большой прокол оперов всех служб. ФСИН России, большой привет, ребята!

- Як ви можете прокоментувати виконання Мінських угод, як ви ставитеся до виконання формули Штайнмайєра, яку будуть найближчим часом нав’язувати Україні під час засідання Нормандської четвірки. Як ви думаєте, чи можливо ще повернути Крим в Україну і які це мають бути механізми?

- Мне хватало информации, я в курсе этих вопросов, но я не готов это комментировать. От моего мнения в данном случае ничего не зависит.

Путин Крым не отдаст. Как сказал очень точно, я это в "Новой" читал, просто не помню, чье высказывание: ему проще отдать Кремль, чем отдать Крым. Это очень важный камень, на которым строится вся сегодняшняя его политика.

До этого он все летал с этими журавлями, стерхами, всякие движухи придумывал, как приподнять свой рейтинг. Тут раз - Крым, и он туда.

Смена режима в России неизбежна. Он не вечный.

Надеюсь, что я увижу это событие. Может, он умрет при сегодняшнем режиме. То есть все останется так же, просто лафет провезут красиво. Либо произойдет операция "Преемник", который его отодвинет, такие варианты. Либо, третий вариант, который я очень жду, конечно, это революция. В любом виде.

Поэтому касаемо возвращения Крыма единственный вариант - когда коренные изменения в политическом устройстве России. Либо мирный вариант - приходит какой-то демократ-европеец. Пришел - надо отдать и отдал. Они там не переживут это дело. Его там вата просто съест за это. На данный момент. Может, это изменится.

Второй вариант – революция неспокойная, которая может привести к гражданской войне, у них отвалится Кавказ, Кенигсберг, Крым. Такой вариант с кровью. Я бы его не хотел в том плане, что я не хочу смерти человека. Можно быть агрессивным на диване, писать куда-то. А когда ты видел, как люди умирают… это плохо. Поэтому надеюсь, что будет это мирно. Но я по-прежнему надеюсь, что Крым мы вернем.

Главное ощущение было, что это один из тех немногих дней, ради которых стоит жить: Сенцов о заключении, освобождении и планах 06

- Вы, когда сказали, что у Путина главное амбиции, ему нужны не люди, ему нужны какие-то уступки, предыдущая администрация на эти уступки не пошла. Вам пришлось посидеть. Но вы сказали, что это хорошо, что предыдущая администрация не пошла на уступки. Значит ли это, что нынешняя администрация на эти уступки пошла и это плохо?

- Нет, это не значит.

- И то, и другое хорошо?

- Нет. Нужно действовать по ситуации. Универсальных решений нет. Ситуация 2014 года отличается от 2019-го очень сильно. Вы должны это хорошо знать и понимать. Надо действовать тогда, когда нужно действовать. Методы есть разные. Нужно делать дело.

- С учетом того, что вы сами говорили, что есть люди, которые очень сильно поддерживают политику Путина, в том числе в тюрьме, возможно они считали тоже вас террористом, были ли какие-то конфликты? Как вы вообще разруливали отношения к вам с учетом пропаганды, которая постоянно проходила по телевизору.

- Во-первых. Я человек неконфликтный. Меня не трогают и я никого не трогаю. Во-вторых, тюрьма, вы если знакомы с ней по фильмам, там если что - сразу друг друга режут. Нет, это не так. В тюрьме это не приветствуется, такие вещи. Там даже это пресекается очень сильно, своими же. Плюс в тюрьме по этим понятиям, по законам неписанным, политические разногласия не учитывают. Здесь все равны. А по личности, да, кто-то был против, кто-то бухтел, но я такой человек, я на конфликт не иду, но и какие-то вещи не позволю сделать в своем присутствии. Поэтому конфликтов не было. И споров не было. Кто-то был против, но как-то повлиять или сделать мне вред - этого не было.

- Если вы узнаете, что цена мира в Украине - это проведение выборов на неподконтрольных территориях до возвращения нам границы, разоружения боевиков, внесения в конституцию особого статуса Донбасса и амнистия боевиков, понравится ли вам такой мир, поддержите ли вы его или выскажете какую-то иную позицию?

- Еще раз повторю. Есть люди, занимающиеся этими вопросами, облеченные властью эти вопросы решать. Наша задача, гражданского общества, - не давать власти делать плохие вещи, держать ее в рамках. Этот вопрос, который вы задали, очень сложный. Насколько я понимаю, в Украине все пять лет эти разговоры идут. И консенсуса до сих пор нет, как сделать более правильно.

Я понимаю, что у меня есть определенный авторитет. Но этого решения у меня в голове нет, потому что это решение очень сложное. Есть люди, которые этим занимаются.

- Чи доходили до вас листи іноземними мовами, чи можливо були якісь перешкоджання?

- Доходили. Причем из-за рубежа они доходили они более стабильно, чем из Украины. От Amnesty International получал очень много посланий. Спасибо большое вам. От вас было очень много историй, активностей. На иностранном языке по правилам ФСИНа, у них проходят только на русском языке. Поэтому украинские иногда проскальзывали, а в основном их просто забирали, потом тебе их отдавали. На английском тоже самое. Если одна фраза на английском - может, пройдет, может, нет. Решает цензор. Правило не всегда хорошо соблюдалось.

- Як лікарі оцінюють ваш стан здоров’я і як ви оцінюєте свій стан фізично і психологічно?

- Я здоров.

- Естественно на вас оказывали давление, естественно были пытки и наверняка были посулы - что-то сделать, в чем-то признаться, чтобы отказаться от своих убеждений. Не было ли соблазнов поддаться таким провокациям?

- Там они это умеют делать, но это работает не со всеми. Это раз. Касаемо меня все очень просто были. Когда ничего не нашли на обыске, когда я не поддался этим… назовем это пытками… есть показания какие-то, причем первые показания насчет меня были расплывчатыми, конкретику они потом уже подвели.

Я с ними с вечера, с шести вечера мы там куролесим. Уже утро следующего дня. Приходит следователь и говорит: на тебя показания есть, по-любому ты сядешь, это без вариантов, но можешь облегчить свою участь и дать показания на кого-нибудь, в Киеве, визитка Кличко, ты еще знаешь кого-то, был на Майдане, давай на любого - на Кличко, на кого-то другого, любая фамилия, нам все равно. Потому что понимали, что Черний с Афанасьевым не подходят на эту роль, а я подхожу как модератор из Киева, что оттуда заказ.

Вы должны понимать, что все происходило за две недели до выборов президента Украины в 2014 году, поэтому нужно было этот скандал подвести хорошо, показать. Он сказал: либо даешь показания и семь лет, если нет - пойдешь паровозом и получишь 20. Я сказал нет. Сразу, не раздумывая. И никогда об этом не жалел. И когда получил 20 лет, я не удивился. Как они обещали, так и сделали… Они не дураки далеко, они видят сразу.

Расскажу один эпизод. Это было еще ночью, после этих жестких допросов. Меня же сначала задержали - просто поймали, увезли. Везли головой вниз. Вели тоже надели шапку. Но я город свой хорошо знаю, куда мы проехали. Я понимаю, что поднимаемся вверх, я вижу ступеньки - это здание СБУ. Меня поднимают наверх, на третий этаж. Начинается этот entertainment, не очень приятный. Потом они говорят: сейчас мы тебя изнасилуем, убьем, расчленим. Ты даже не знаешь, где ты. Я говорю: я знаю, Франко, 7, здание СБУ, третий этаж. Они такие: упс, хорошо. Потом это все у них не получается, не растет. Они везут меня обратно домой. Там дома как бы штаб террористов. Там дочка с книжкой. Опять ничего не получилось, ничего не нашли. Там до утра был обыск, до поздней ночи. Поехали обратно. Машину осмотрели - тоже ничего нет. Поехали обратно.

Сижу я в этом стаканчике и получается, должен быть скоро официальный арест и мне перед этим арестом отдали ключи от машины, от квартиры, какие-то деньги, телефон и сковали руки за спиной. Стакан - такой ящик железный. Сидишь, ждешь, когда тебя выпустят. И очень тяжело двигаться. Но я смог, хотя за мной смотрели, я достал телефон и смог СМСку нацарапать Кате, что я арестован. Вторую не успел - увидели, что я пишу. Что шьют терроризм, не успел написать - у меня вырвали из рук этот телефон…

И вот, сижу уже без телефона. Открывается окошко, подходит дядя. По нему видно, что серьезного уровня руководитель. Смотрит на меня и говорит: "Олег, сразу видно, что ты умный человек, как вообще дела?" - "Нормально, все хорошо, сидим". - "А что, тебя обвиняют в терроризме?" - "Да". - "У нас много на вас что есть". - "Хорошо". - "Мы вам будем это постепенно показывать, чтобы вы сами дошли к этому и сами во всем сознались". - "Хорошо". - "Мы будем с вами часто встречаться". - "Отлично". И он ушел. И больше я никогда его не видел. То есть они очень хорошие психологи, они видят, с кем это работает, с кем - нет. Попробовали поначалу - нет, с этим не работает. А если слабину дал, тебя доедят.

Главное ощущение было, что это один из тех немногих дней, ради которых стоит жить: Сенцов о заключении, освобождении и планах 07

- Не менее 15 человек пропало с 2014 года в Крыму. Если есть такие воспоминания о Тимуре Шейморданове и Сиране Зенидинове. Они пропали уже почти через месяц после вашего задержания, но были активности, я думаю, что были совместное. Если можно о них рассказать.

- Вторая фамилия мне неизвестна. Может, я в лицо знаю, а фамилию не знаю. А Тимура я знал достаточно хорошо. Мы были с ним в контакте, какие-то вещи делали. Может, даже не совместно, но сотрудничали, пересекались. Я узнал, наверное, через год, что он пропал через месяц. Сами понимаете, человек, если пропал в Крыму и с ним нет связи год, значит, его почти наверняка нет в живых. Уже прошло пять лет, как и говорил Тимур, и Вася Черныш, которого я тоже с "Автомайдана" знал, из Севастополя пропал, в день выборов, кстати. Это мои соратники, которых уже с нами нет. Про остальных людей я лично не знаю. Знаю, что пропадали, но я их не знал.

- Про голодовку. Вы достигли той цели, которую ставили перед собой?

- Мы же здесь. Это не моя на 100% заслуга. Я вложил свой вклад в это, небольшой кирпичик я положил. Поэтому цель, соответственно, достигнута. Просто все понимали, что Путин на ультиматумы не согласится. Это было ясно. Поэтому, во-первых, это не было ультиматумом, опять же. Вы неправильно интерпретируете то, что я написал. Причем я написал своей рукой, передал адвокату - это то, что я послал. Там не было ультиматума. Я не настаивал. Я просто привлекал к этой ситуации внимание. Привлек. Не только к себе лично. А главное - ко всем украинским политзаключенным. Не сработало тогда. Но это помогло сейчас, потому что поднялась большая волна.

Я, кстати, очень благодарен Саше (Кольченко. - Ред.), что он меня поддержал. Я понимал, что ему очень тяжело. Потому что у него похуже со здоровьем, похуже с весом. Ему намного было тяжелее, чем мне, хотя была голодовка короткая. Но самое трудное вначале. То, что он проявил солидарность, я за него с одной стороны переживал, с другой стороны, очень благодарен, что он это сделал, это правильный поступок.

- Під час розмови кілька разів звучала фраза про те, що ви стали символами протесту. Я би сказав, ви стали символами протесту третьої, останньої хвилі. Першою була Надія Савченко. Чи знаєте ви історію ту, як еволюціонувало ставлення української громадськості до Надії Савченко, що вона з героя для країни перетворилася на ненависну особу. Чи готуєтесь ви протистояти натиску української громадськості, чи можливий такий варіант, як з Надією Савченко?

- Я не люблю комментировать слова и действия других людей. О ее личности я скажу. Надя была искренней. В ее искренности я не сомневаюсь. Поступки, может, не всегда были правильные. А касаемо, как она эволюционировала и отношение здесь - есть простая цифра. Когда она вышла, был президентский рейтинг 60%, если я не ошибаюсь. А на последних выборах уже десятые, сотые процента. Она никуда не прошла. И, соответственно, отношение такое. Но это ее заботы, ее проблемы. Я не собираюсь это комментировать. А касаемо тиску общества, я что приехал к врагам, что на меня здесь давить будут?

Я приехал домой. Я рад видеть свою страну, своих граждан и все. Я не считаю, что здесь на меня будет кто-то давить. Я приехал домой.

Расшифровка пресс-конференции  - "Цензор.НЕТ"

Смотреть комментарии → ← Назад в рубрику